Бармалей и Колхозия

Корней Иванович Чуковский – любимец детей и автор незабвенной «Мухи-Цокотухи». Еще про доброго доктора Айболита он писал, про Акулу-Каракулу, про Бибигона… Иногда вспомнят еще книгу «От двух до пяти» — о смешных детских словечках и развитии речи. Немножко нелепый добрый старик с грубоватым лицом сидит на лавочке в окружении детей – хрестоматийный образ сказочника из Переделкино, таким он нам представляется. А не было никакого Корнея Ивановича Чуковского на самом деле; не было ни имени, ни отчества, ни фамилии таких. Они тоже выдуманы, как Айболит и собачка Авва. Был незаконнорожденный мальчик Коля, сын прачки, да еще и еврей наполовину, без отчества – отца звали Эммануилом, но для незаконнорожденных отчество в метрике не было предусмотрено. И юноша, краснея и бледнея, говорил, когда его спрашивали об отчестве: «зовите меня просто Коля!». Отец и дед, как он писал, были для него недосягаемой роскошью… И из пятого класса гимназии Колю выставили «за низкое происхождение»; пусть доучивается дома. Он и доучился. По самоучителю так овладел английским языком, что стал одним из лучших переводчиков знаменитых поэтов и писателей. И до конца жизни говорил на английском с таким ужасным акцентом, что его плохо понимали – по самоучителю произношение было трудно выучить. Коля читал, непрерывно читал; и писал, и переводил… И преодолевал судьбу бастарда Коля Корнейчуков, присвоив себе имя «Корней Чуковский»; и отчество «Иванович». До этого каких только отчеств не писали в его документах: «Мануилович», «Емельянович», «Васильевич», «Евгеньевич» — вот уж поистине без роду, без племени. Пока он сам не объявил себя Корнеем Ивановичем Чуковским, придумал себе имя – на то он и стал писателем, чтобы придумывать, создавать, воплощать. И дети его стали Корнеевичами; всего детей, «бобрят», как он их называл, было четверо. И Чуковский их очень любил – особенно Мурочку, о которой и будет рассказ.

Еще в юности, увлеченный идеями революции, Чуковский написал разоблачительный фельетон, едкий и прогрессивный. Опубликовал свое творение и получил, конечно, массу неприятностей; цензура не дремала и последовали репрессии и наказания. Но не это больше всего напугало и встревожило Чуковского; у него стал нарывать палец. Да так нарывать, что он едва не лишился пальца; заражение крови началось. И писатель связал нарыв «писательного пальца» с тем, что он написал – это возмездие! Наказание! Написал дурное, злое – и вот результат. Незначительный эпизод произвел большое впечатление на литератора; писатели – народ впечатлительный. И запомнился на всю жизнь. Потом он

снова вспомнит о возмездии богов судьбы, в трагических и страшных обстоятельствах. А пока – он пишет детские сказки, переводит, читает лекцию за лекцией, чтобы прокормить растущую семью. Знакомится с Маяковским, Гумилевым, Блоком, близко сходится с Репиным, посещает его дом на берегу Финского залива, все более уверенно входит в литературу. Происходит революция, начинается Гражданская война и страшный голод в Петрограде; чтобы выжить и спасти семью, Чуковский «добывает пайки»; выступает с лекциями всюду, куда только ни пригласят, бегает в поисках крошки хлеба по городу – и в одно прекрасное утро падает в голодный обморок на Дворцовой площади. Утро было прекрасным: сине-зеленое предрассветное небо, звезды, шпили и крыши дворцов… И на фоне этой неземной красоты — умирающий с голоду измотанный литератор. В эту ночь родилась Мурочка, Мария, — в разгар голода двадцатого года пришел этот ребенок в такой страшный мир. А самому писателю уже было под сорок, и еще трое детей, и жена, и родня – как их прокормить литературными лекциями? И рождение девочки мало обрадовало шатающегося от голода писателя, конечно. Ребенок, в сущности, был обречен. Но девочка выжила; может быть, потому, что Ахматова, сама истерзанная и голодная, отдала младенцу бутылку молока, которое ей кто-то подарил – Ахматова все раздавала. И потом еще раздобыла жестяную коробку с сухой смесью, сказала: «это для вашей девочки!». Город вымирал от голода, а Чуковский писал в дневнике; кем надо быть, чтобы в такой голод отдать молоко?! Каким надо быть человеком? Младенец пил молоко и рос. И вскоре девочка безраздельно завладела душой и сердцем отца. Между ними проявилась связь, странное сходство и подобие, полное понимание. Ребенок еще не знал слов, но уже разговаривал и стихи сочинял; не имея словарного запаса, девочка складывала стихи из невнятных слогов и бессмысленных звуков – но это были стихи, с ритмом и рифмой! И младенческий лепет был полон смысла; речь появляется раньше слов! Это потом и привело Корнея Ивановича к написанию книги «От двух до пяти». Мурочка росла и все ближе становилась отцу; они были очень похожи. Оба чувствительные, нервные, оба плохо спали – и это для успокоения своей Мурочки Чуковский придумал многие детские сказки. Действительно, странные и фантасмагоричные, полные диких и странных образов, словно сошедших с полотен Босха…Хотя дети воспринимают их радостно и совершенно нормально; так уж устроены дети. Ну, и есть еще один нюанс, о котором писал сам Чуковский. Нервный, чувствительный, уязвимый, он с юности страдал бессонницей. Самым популярным и новомодным средством были барбитураты, их активно применяли в борьбе с нарушениями сна. Вот их Чуковскому врачи и назначили. «В том, что мы дегенераты, виноваты барбитураты», — горько шутил детский сказочник, принимаясь за очередную сказку… И, возможно, некоторые странности объясняются

воздействием на психику «крепких снотворных», которые сам писатель называл «наркотиками», понимая их воздействие. Но поделать с бессонницей он больше ничего не мог. И его упрекали в нелюдимости, в нежелании ходить в гости, в нелюбви к гостям – никто ведь не знал, что Корней Иванович с тоской пишет в дневнике о том, что любое общение в вечернее время обходится ему очень дорого – он потом совершенно не может спать. Совсем не смыкает глаз. И лекарство не помогает. И потом, ошалевший и измученный бессонной ночью, он вынужден писать, переводить, читать лекции, встречаться с литературными чиновниками – это невыносимо! Но люди спешат осудить. И постепенно Чуковский все дальше отходит от этих общительных и не знающих меры в общении болтунов и весельчаков. Дома ему хорошо и спокойно, с женой, которой он никогда не изменял, и с «бобрятами», к которым приходят в гости другие дети – с детьми хорошо! С детьми Чуковский чувствует себя счастливым и умиротворенным, они его полностью понимают. А особенно – любимая Мурочка, которая уже читает те же книги, что и отец; пишет стихи, рассказы; между отцом и дочерью установилось полное понимание и полное принятие. Это его счастье и награда, его утешение, эта чудесная Мурочка, для которой и пишутся сказки и стихи. Но Крокодил, Тараканище, Муха-Цокотуха и другие герои вызывают ненависть к автору – не у детей, у взрослых. Бороться с вредными сказками, искажающими действительность, начинают литературные чиновники и партийные деятели. Чуковского обвиняют во вредительстве и тайном умысле – это же понятно! В своих сказках он коверкает действительность. Сводит с ума детей, рассказывает, что по улицам ходят Крокодилы (на кого это он намекает?), к власти рвутся усатые Тараканища, а Муха-Цокотуха – это же принцесса, коронованная особа! Сказки Чуковского чуть-чуть отдают бредом, если положить руку на сердце. Но таким, детским бредом, доброй фантазией. А вот обвинения – это настоящий бред. Сформированный по всем законам психиатрии бред, на который трудно ответить – нет аргументов для разубеждения, если речь идет о бреде. И Чуковский пишет: ну, обвините меня в том, что Муха – это Анна Вырубова, а Комарик – Распутин! Обвинители тут же и обвиняют – он же сам признался! И особенно старается Крупская, у которой сказки Чуковского вызывают патологическую ненависть. В обиход входит понятие «чуковщина», ругательное слово, которым принимаются всех клеймить. А клеймение и ругань чиновников ведут к голодной смерти – Чуковского перестают печатать совсем. И к лагерям, куда уже угодило немало «вредителей» и «контрреволюционеров» из писательской среды – на Соловки не хотите ли? И, пока дети и родители с упоением читают сказки Корнея Ивановича, его самого травят и губят, упорно и последовательно. Что будет с семьей? Что будет с «бобрятами»? Сам переживший травлю и голод в детстве

и юности, Чуковский решается на такой понятный шаг – публикует в «Литературной газете» свое покаяние. Да-да, покаяние перед инквизиторами. Земля плоская, Солнце вращается вокруг Земли, Акула-Каракула вредит Солнцу и детям, сказки безнадежно устарели и автор просит простить и понять. Он исправится! Он обещает исправиться! И вместо Тараканищ и Мух он будет описывать «Страну Колхозию» — вот что нужно детям, он же не ребенок, он понимает! В те годы публичное покаяние и обещание исправиться были обычным делом; иногда они позволяли спастись и спасти близких, как во времена инквизиции. Но вспомним историю с пальцем – еще тогда юный Коля Корнейчуков понял, что ничто не проходит бесследно. Все имеет свои последствия; и, кроме наказания и преследования от людей, есть более страшные наказания – гнев Высших Сил. И этот гнев немедленно обрушился на писателя; по крайней мере, он сам считал именно так. В том же 1929 году, сразу после «покаяния», тяжело заболела любимая Мурочка. И началось истинное несчастье, злой рок принялся преследовать писателя – отбирается всегда самое дорогое. У Мурочки начался костный туберкулез, страшная болезнь, от которой тогда не было лекарства. Не было – и все. И в отчаянии Чуковский видел, как в мучительных страданиях гибнет его любимица, его ангел, его духовное подобие, родственная душа… В последней надежде Мурочки повезли в Крым, в санаторий для туберкулезных детей. Им старался помочь доктор Изергин, тоже гонимый и преследуемый; но что он мог? Умирающих в страданиях детей лечили закаливанием и йодоформом. Они лежали, привязанные к кроваткам, на открытых площадках, на крымском ветру, глядя на горы и море. И горбатые безногие дети пели песни о прекрасном будущем и о крепких мускулах, которые нужны в борьбе за Советскую власть, за страну Колхозию; они слушали вдохновляющие рассказы о страданиях китайских кули – это должно было отвлечь от эгоистических мыслей о боли и муке… Зрелище было невыносимо ужасным. Родителей не пускали к детям, чтобы их не волновать и не расстраивать, а Чуковского – пускали; он все же был известный писатель и общественный деятель. И каждый день отец проходил пешком пятнадцать километров туда-обратно, чтобы в санатории увидеть свою Мурочку, которой становилось все хуже и хуже… Удалили глаз, отрезали ногу; и Чуковский писал в отчаянии о родителях-счастливцах, о тех, у кого между приговором ребенку и утратой прошло мало времени и мало страданий. Невозможно представить себе, что испытывал отец, глядя не землистое, истощенное личико Мурочки, своей любимицы, которая появилась на свет в страшный голод двадцатого года. И уходит сейчас в страданиях, которые невозможно описать. Умирающую Мурочку увезли домой. Там Чуковский все читал ей новую сказку про доброго Доктора Айболита, волшебного доктора, который всех может вылечить, всех

спасти. Про добрую собачку Авву и злого Бармалея, которого победили, конечно, и добро восторжествовало, как и положено в сказке. И совершенно по-другому воспринимаешь Доктора Айболита, когда понимаешь, для кого это было написано. И какая тайная надежда заключена в этой сказке, которую внимательно слушала почти ослепшая девочка, стойко перенося страдания. Ни про какую «Страну Колхозию» Чуковский так и не написал; покаяние, жертва, предательство себя – все это оказалось напрасным. И до конца жизни Корней Иванович мучился сознанием собственной вины – хотя в чем вина? Но у писателей особенные отношения с Высшими Силами. И он собственноручно унес гроб на кладбище в Крыму, и установил металлический крестик с надписью: «Мурочка Чуковская». И до конца жизни не оправился от своей потери. И больше никогда не каялся и не отрекался от своих произведений, хотя злобные нападки продолжались – сказки вызывали странную ненависть у всех литературных Тараканищ и Бармалеев, они ни на день не оставляли Чуковского в покое. Он и писать сказки перестал совсем, но злоба и преследования не прекращались. В конце концов, на Чуковского напали в диких статьях хунвэйбины, во время Культурной революции в Китае. Их ненависть и угрозы были вызваны сказкой про Бармалея; трудно в это поверить, но так все и было. И сказку запретили в нашей стране тоже, действительно, это вредная сказка! Между тем, в Сталинграде после страшной битвы странным образом остался целым и невредимым детский фонтан «Бармалей», который добрый скульптор еще до войны сделал по мотивам сказки Чуковского. И потом такие детские фонтаны стали строить в других городах – на радость детям. А литературные бесы взялись смешивать с грязью Бибигона, маленького мальчика, летающего на стрекозе, светлую и радостную сказку о нем написал сразу после войны Чуковский. Он все равно писал светлое и радостное. Хотя из четверых его «бобрят» трое погибли, не пережив отца. Сын погиб на войне, второй умер во сне, Мурочка лежала на крымском кладбище, а судьба дочери Лидии сложилась трагично. Она и сама стала талантливым писателем и биографом, ее воспоминания об Ахматовой очень известны, а сама она потеряла горячо любимого мужа – его расстреляли, несмотря на заступничество Чуковского. Чуковский за многих заступался, многим оказывал помощь и давал приют, когда остальные в страхе отворачивались и переставали здороваться… Он помнил бутылку молока и всегда поступал так же по отношению к тем, кто нуждался в помощи. И помогал людям не отрекаться от себя и от своего творчества, он искренне верил, что именно за отречение заплатил страшную цену – потерял свою Мурочку. И добрые странные сказки, так любимые детьми, учат не отрекаться, не предавать, бороться и надеяться. Солнце вернется, Бармалей будет побежден, Крокодил заплачет крокодиловыми слезами… Рано или поздно добро победит; пусть сначала не в нашем мире, а в другом, невидимом и таинственном; но все связано, все имеет смысл и значение. Надо верить и надеяться. И добрые книги помогают нам в этом.

© Анна Кирьянова