Звезда и смерть Даниила Хармса

…В августе сорок первого немцы подходили к Ленинграду. И тогда же арестовали странного человека в гетрах, бриджах, с перстнями и брелоками – на одном брелоке были череп и кости. В шляпе – шляпа необходима, чтобы скрывать от окружающих свои мысли, как потом пояснил человек на допросе. Его и до этого арестовывали; но коллеги-писатели удостоверяли его личность – это Даниил Хармс, детский поэт, это не немецкий шпион! И очень выручала справка о психическом заболевании, которую странный человек предусмотрительно носил с собой. Справка давала освобождение от призыва в армию, от ответственности за свои слова и мысли, надежно спрятанные под шляпой. Ну, и на неплохую пенсию давала право – советская власть к сумасшедшим относилась гуманно. Можно не работать. И в этот раз справка очень помогла – Хармса не расстреляли, не отправили в лагерь, а положили в тюремную психиатрическую больницу. Хотя слова, которые он говорил, были ужасными. Может быть, доносчик преувеличил, не смог правильно передать смысл? Но трудно запутаться в простых выражениях: если, мол, начнутся уличные бои и мне дадут пулемет, я не по немцам буду стрелять, а вот по этим. По советским. И воевать не пойду ни за что! Война проиграна с первых дней! Самое поразительное, что эти речи Хармс вел в гостях у крупного сотрудника НКВД, каламбуря, сыпля шутками и парадоксами. Советские писатели и сотрудники НКВД часто дружили и тесно общались: ели-то они из одной кормушки. Хармс умер в больнице «Крестов» в страшном феврале сорок второго, от голода. Тогда все умирали от голода, и в городе, и на фронте, из последних сил защищая город. И Марина, вторая жена Хармса, шатаясь от голода, брела среди сугробов, которые были выше ее роста, — она передавала посылки своему мужу в тюрьму. Посылки – громко сказано. Крошечные пакетики с кусочками сухаря и крупицами сахара. А умирающий Яков Друскин, друг писателя, на саночках по блокадному городу, вез в надежное место драгоценные рукописи гениального мастера абсурда – рукописи во что бы то ни стало надо сохранить! И сохранили. И издали. И мы знаем о падающих старухах, о Пакине и Ракукине, смеемся над анекдотами о Пушкине и улыбаемся детским стихам про таксика с морщинками на лбу. Но был еще дневник и мистические рукописи, которые рассказывают о тайной жизни Хармса. И о том, что значит «отпасть от Бога», имея изначально талант видеть и понимать. И среди последних записей в дневнике – страстная мольба к Богу как можно быстрее уничтожить писателя. Как можно быстрее поразить и испепелить. Потому что жизнь – это страх, ужас, отчаяние, ожидание зла и полный абсурд. И нет ни надежды, ни света впереди… «Хармс жил в тюрьме и умер в тюрьме», написал один биограф, имея в виду вовсе не

эпоху тоталитаризма. Мама Даниила работала в исправительном учреждении, при нем семья и жила. При тюрьме. А отец, Иван Павлович Ювачев, тоже с тюрьмой и каторгой был хорошо знаком – в юности он готовил покушение на убийство царя. Был приговорен к смертной казни, которую потом милосердно заменили пятнадцатью годами каторги. Там, на каторге, Иван Павлович, как водится, раскаялся, взял фамилию Миролюбов и увлекся религией. Выучив древнееврейский язык – на царской каторге хватало времени и сил для изучения языков и чтения в подлиннике религиозных и философских книг. Отличное образование получил и Даниил; впрочем, будущий поэт был не слишком усерден и прервал учебу, бросив колледж. Его больше занимали слова и буквы, символы и образы, из которых складывается мозаика мира и «узор судьбы». Даниил начинает писать стихи и короткие рассказы, пьесы, открывая загадочный мир абсурда. Мир, где нет порядка, логики, где может случиться все, что угодно – достаточно лишь переставить буквы в слове или написать их в ином порядке. Или заставить персонажей действовать наоборот… Даниил Ювачев использует массу псевдонимов, но приживаются два: Чармс и Хармс. Две, так сказать, испостаси одной личности. «Charm” – так звала поэта любимая первая жена, Эстер; по-французски это значит «обаяние» . «Harm» по-английски означает «вред, ущерб, страдание». И это имя становится главным после разрыва с Эстер. Он выбрал себе имя. «Хармс». Теперь это его слово, его название, его определение; а Хармс прекрасно знал и понимал, какую власть над нами имеет имя. Не будем подробно останавливаться на стихах и пьесах автора; они отлично всем известны. Известна и его дружба с группой «обэриутов», с мастерами абсурда Введенским и Олейниковым, которые тоже экспериментировали со словом и смыслом, следуя открытиям Хлебникова, пропагандируя идеи Малевича… Все это было интересно, ново, необычно; и сами поэты выглядели фантастически. Хармс носил бархатную ленточку на волосах, на щеке была нарисована собачка. А в редакции царила атмосфера шуток и веселья; писались и детские книжки, они приносили доход. Потом начались аресты, допросы, обвинения, такие же абсурдные, как и стихи, которые их вызвали – но «подобное притягивает подобное», как учили древние философы. И короткая ссылка в Курск, в которую Хармс отправился как в творческую командировку, тоже была наказанием абсурдным и нелепым. Но пока еще нестрашным – пока. Потому что игры со словом и смыслом были еще шутливыми и неразрушительными. И такими же были последствия, хотя это странно звучит. Странно – для непосвященных. А Хармс понимал, что делает. Потому что был мистиком и изучал Каббалу. В записных книжках сохранились тщательно переписанные буквы древнееврейского алфавита со значением каждой. Каббала учит, что буквы имеют смысл. Каждая буква – это созвездие и откровение свыше. Буквы упорядочивают мир, они

содержат тайну и дадут огромную силу тому, кто эту тайну откроет. Кто найдет ключ, тот найдет путь к Творцу; весь мир – великая книга, которую надо правильно читать. Все упорядочено и полно смысла; и порядок несет в себе свет, радость и милосердие. Но даже слово «Каббала» Хармс пишет умышленно неправильно: «кабала», с одной «б»; а список древних букв кончается буквой «мем» — она означает «смерть» и соответствует числу «13». В книжках есть и схема «сфирот», и другие упоминания о древней системе. Кто-то рассказывал поэту о тайной философии гностиков, а он прилежно записывал то, что было для него важно. Особенно поразило его учение о ламедвовниках, о тридцати шести праведниках, кторые живут среди людей. На вид они совершенно обычные, простые члены общества. Их невозможно отличить от других; ничем они не выделяются. Они просто могут творить чудеса, но им запрещено творить чудеса! Ламедвовники нужны, чтобы мир не рухнул – на них он и держится, как на буквах тайного алфавита. И Хармс записывает набросок истории о человеке, который может творить чудеса – но не творит. Его выгоняют из квартиры, а он пальцем о палец не ударяет, чтобы остаться в ней. Хотя мог бы! Возможно, Хармс чувствует втайне свои возможности; он играет со словами и буквами, они покорно подчиняются ему. Можно менять буквы, смыслы, сюжет, делать с героями все, что угодно: погрузить их в блаженство, дать счастливое избавление или, наоборот, подвергнуть диким и абсурдным испытаниям и погубить. Убить огурцом, вытолкнуть из окна, испепелить или дать в руки невидимую удочку и поместить в сумасшедший дом, как жену одного профессора – все в руках автора! В это же время Хармс читает «Голема», страшный роман о чудовище, которое было создано для спасения людей – но превратилось в погибель и разрушение. В окружении Хармса много евреев, включая любимую Эстер. И странным образом следователь по делу «обэриутов» Лазарь Коган помогает Хармсу смягчить ответственность и восстановиться в правах после ссылки. А на допросе по требованию эксцентричного поэта выбрасывает половичок, который мешает Хармсу собраться с мыслями – на него «не так» падает тень. Странный период в жизни Хармса, загадочный, но пока не абсурдный – в душе поэта идет борьба между Гармонией и Хаосом. Между добром и злом, хотя это так странно звучит, когда речь идет о буквах и словах. Но, если знать учение Каббалы, ничего странного – именно в словах наш выбор. Будем ли мы созидать и создавать мир и порядок. Или разрушим все, подменив несколько слов и лишив их смысла – это так просто для того, кто знает толк в словах! Хармс пишет для детей, которых терпеть не может. Он вообще многого терпеть не мог: «пенки, баранина, …дети, солдаты, газета, баня», — вот далеко не полный список того, что вызывало у поэта отвращение. Однако дети любили Хармса и громко смеялись его

остротам – он был весьма притягателен для детей. Обаятелен, если хотел. И для женщин он был притягателен. После разрыва с Эстер, которая была его любовью, его счастьем и радостью, Хармс женился на Марине Малич. И, помимо Марины, у него было много романов – если употреблять «приличное» выражение. На самом деле, он знакомился с дамами и даже приводил их домой, где жил с женой. И Марина должна была ждать на улице, когда гостья уйдет… Эта сторона жизни мучила и занимала самого Хармса; он менялся. И не случайно одним из пунктов обвинения были некие «развратные оргии», которые устраивали на квартире участники литературного кружка. Что-то стало происходить с поэтом; созданный им мир жестокого абсурда стал материализовываться и приобретать видимые очертания. На смену порядку и гармонии приходит Хаос, который Хармс талантливо создавал в своих произведениях. И в грязной комнате с бутылками на дорогом радооприемнике скулила собачка, с которой никто не хотел идти гулять. Хармс и Марина спорили, кто погуляет с несчастным животным, а собачка, «таксик маленький с морщинками на лбу», делала кучки – их закрывали бумажками от мух и жили дальше. И в дневниках Хармс все писал о безнадежной и страшной ситуации, о неминуемом голоде – сегодня ели сосиски с макаронами, а что будем есть завтра? Завтра нас ожидает голодная смерть! Тема голода часто звучит в дневниках; и слова приобретают совсем уж зловещий смысл, если вспомнить, что умер Хармс именно от голода. Только вот большого сочувствия крики отчаяния в тот период как-то не вызывают – Хармс не работал. То есть, работал, конечно – писал иногда короткие стихи, необычные, яркие, талантливые. Или короткие рассказы из нескольких строчек, тоже яркие и необычные. Но за такую работу и сейчас платят мало, если вообще платят… И мрачные пророчества о неминуемом голоде кончались обычно тем, что Хармс шел и занимал у кого-то деньги. Или просто лежал на диване. Или шел куда-то обедать. Показательно, что, по его словам, в тюрьме, куда он ненадолго попал после разгрома группы «обэриутов», он чувствовал себя хорошо, спокойно. Делать ничего не надо, тревожиться не надо, корить себя за лень – не надо… А на свободе надо нести ответственность и создавать порядок – хотя бы за собачкой убирать. И ходить на службу. Из-под пера автора появлялись все более страшные и абсурдные рассказы. Мягкий юмор исчез; где хаос и страх – там нет места юмору. И неудавшийся чудотворец-мистик уверенно создает страшный мир, где нет ни справедливости, ни порядка, ни милосердия, словно не понимая – ведь ему в этом мире и жить! В мире, где доктора рвут зубы плоскогубцами, где человека убивают утюгом, насилуя его беременную жену, где вместо посылки с лакомствами вручают пепел кремированного мужа. Все это страшно смешно, когда читаешь Хармса. И страшно, когда вдумаешься – слово материально. Образы воплощаются в реальность и начинают жить

своей жизнью. Созданные Големы пожирают своих создателей. И писатели отлично об этом знают. Вначале было слово, оно может убить или воскресить, все зависит от умысла, которое в этом слове заложено. И погиб Хармс именно из-за слов. Он ведь ни в кого не стрелял. Он просто говорил слова о безнадежном положении Ленинграда и о том, что спасения нет. Он писал письма лично Богу – такая у него была привычка. И в этих письмах требовал нанести себе удар и покончить со всем этим хаосом и ужасом. Хотя вот ровным счетом ничего ужасного не было прежде! Ужасное было там, под шляпой, которая помогала скрывать свои мысли, как рассказал Хармс врачам в тюремной больнице. Разрушительные и мрачные мысли, которые превратились в слова, слова – в истории, а история – это и есть жизнь. Каждая жизнь – это история из слов. И каждый волен написать свою собственную историю, наполнить смыслом и любовью. Или создать страшный рассказ. И все произойдет, особенно – если человек талантлив и гениален, если свыше ему дана власть над словом… А война кончилась победой. Вопреки мрачным пророчествам Хармса. Потому что историю, к счастью, все же пишут не гении абсурда, а простые люди, наши предки, которые просто воевали. Просто работали. И просто верили в победу. И писали просто: «мы победим!».

© Анна Кирьянова